nav-left cat-right
cat-right

Восточные переводы.Арсений Тарковский


- Какое ваше представление о счастье? – спросил меня Тарковский. И не дожидаясь ответа: – А мое – в раскаленной ашхабадской гостинице сидеть в ледяной ванне, и чтобы весь пол был покрыт дынями, и время от времени подкатывать к себе еще одну, резать и есть… И так я жил в Ашхабаде и переводил Махтумкули.
- Вы, наверное, еще получали большое удовольствие от самой работы?

- Делал сто строк в день. И если выходило сразу, отправлялся есть дыни и бросал стихотворение, пусть даже оно кончалось на сто первой. А если не получалось, сидел всю ночь…

Конечно, здесь звучало некоторое кокетство, шедшее от ущербности ремесла, которое иногда казалось унизительным. Он устал от звания переводчика, мучило это клеймо, словно бы выжженное на коже. В общем-то, цену своим туркменским переводам Тарковский знал. В ушах у меня стоит его взволнованный голос, читающий стихи Махтумкули, написанные на смерть отца:

Где имам? Я стою, как пустая мечеть.
Где луна? Небесам не дано просветлеть.
Мне потока бездонного не одолеть:
Где спаситель мой, где тот пловец – Азади?

Кстати… Как дивно читал стихи Тарковский! Ни на кого из прославленных декламаторов это не было похоже, ни на поэтов, ни на актеров. Читал негромко, просто и в то же время высвобождая силу самого стиха, пронзая сердце и достигая дна души. Да и, слава Богу, ему было что читать… В этих чудотворных “переводах”, дарующих вторую жизнь подлиннику, он и повторил могучую круговерть твердой формы, и воскресил крылатое, неистовое вдохновение. Быть может, добавил к нему частицу собственного отчаяния:

Точит слезы Хизир, и скорбит Сулейман,
Иноверцы рыдают среди мусульман,
Белым паром на небо взошел океан:
Где опора гокленов, боец – Азади?

Рок! Тебе ли моей торговать головой,
Иль на горло твое наступлю я ногой! -
Выходи, я тебя вызываю на бой!
Где рейхан мой, где сада жилец – Азади?

Божье ухо оглохло в мой горестный час,
Затвердела земля моя, словно алмаз…
О муллы без Корана, о пиры без глаз!
Где холм праведных, верный борец – Азади?

Рок! Ты солнце мое черным платом забрал,
Ты веселье у бедного сердца украл.
Бога нет у Фраги, веру он потерял,
Где ты, честь моя, где мой отец – Азади?

Еще до войны Тарковский увлекся туркменской классикой, издал книгу Кемине в своем переводе. Этой книгой была очарована Цветаева, тогда началась дружба Марины Ивановны и Арсения Александровича. И вправду, стихи были прелестные:

Шах смотрит с башни на страну.
Навстречу хану хан стремится.
Народ приветствует луну,
Луна от наших стран стремится.

Но Кемине – поэт крупный, а Махтумкули – непомерно большой, грандиозный. И вот он выглядит по-русски как один из величайших когда-либо рождавшихся песнопевцев. Редко бывает, когда гениальный автор и в переводе ощущается гением. Махтумкули переводили многие, иные – мастерски. Однако совершить невозможное удалось только Тарковскому. И, может быть, все приходит в срок, как ни жестоко это звучит… Будущему переводчику нужно было пройти через страшную войну, вернуться с нее калекой, терпеть слепую боль от потерянной ноги (не покидавшую Тарковского все годы). Нужно было утратить последние иллюзии, узнать о судьбе своей книги, уничтоженной в наборе после “ждановского” постановления об Ахматовой и Зощенко (“Мне не удалось доказать, что я не Ахматова и не Зощенко!”). Впрочем, конечно, не напрасно чуяли вражью душу: Зощенко он любил, Ахматову боготворил…

Старые друзья звали его в Ашхабад, в ту песчаную пустыню, о которой некогда сказал Саади, что она прекраснее всех садов земных. Звал Берды Кербабаев, с которым связано много удивительных историй, но это – особая повесть… Роман Кербабаева, продвигавшийся к Сталинской премии какой-то степени, чрезвычайно вольно перевела тогда Татьяна Алексеевна Озерская, переводчица из “кашкинской” школы англо-американистов. Тарковский, чья совместная жизнь с Татьяной Алексеевной в те дни начиналась, зарифмовал поэтические куски этой жизнеутверждающей прозы. В награду были выданы подстрочники Махтумкули…

Между прочим, перед отъездом в Ашхабад у А. А. и Т. А. зашел спор: лететь или ехать поездом? Татьяна Алексеевна настояла на поезде, а самолет прилетел как раз в день апокалиптического землетрясения. С тех пор Тарковский старался слушаться жены… И вот месяца за три он и сотворил свое чудо. В Фирюзе, расположенной недалеко от туркменской столицы. В этом писательском питомнике, куда подселяли и московских переводчиков. Этот быт описал в одной превосходной повести не слишком мною любимый Ю. Трифонов так живо, что я, представитель совсем иного поколения “перекладчиков”, никогда не переводивший туркменов, все-таки был больно уязвлен и одновременно от души смеялся. Герой Трифонова, кричащий “заказчику”, что я, мол, “переводчик высшего ранга”, рассматривает всю оставшуюся жизнь как задачу перевести амфибрахием поэму “Золотая девушка” объемом в три тысячи строк. Цифра, заметим, мистически точная, обычная для договоров. Но три тысячи строк Махтумкули, переведенные Тарковским, – это не “Золотая девушка”. Они нетленны и в переводе.

Выходят гоклен и йомуд на дорогу
И смотрят: не скачет ли в стан Чоудор-хан?
С молитвой припав к милосердному богу,
Муллы дочитали Коран, Чоудор-хан!

На поиски горлицы вдаль полетели,
Рванулись и выпили реку форели;
Невесты халаты скроили – хотели
Окутать шелками твой стан, Чоудор-хан!

В туманы оделся гранит крутоглавый,
На небе Мюррих показался кровавый;
Не в силах взлететь, через мертвые травы
Влачится, трубя, ураган, Чоудор-хан!

Пришли конепасы, пришли коневоды,
Глубинные рыбы покинули воды,
Томясь на земле, застонали народы, -
Тревогой весь мир обуян, Чоудор-хан!

Скитальцы забыли далекие страны,
Скитальцы забыли далекие страны,
Купцы возвратили свои караваны;
Встречают рыданьями сумрак багряный
И дэвы и люди всех стран, Чоудор-хан!

Высокое имя гремит по Вселенной;
Кто был в Хиндостане – вернулся мгновенно.
Гадающим ныне по книге священной
Не сможет помочь и Лукман, Чоудор-хан!

Стрела у туркмена застыла на луке.
На мир возложил ты могучие руки
И скрылся. Склонясь, обреченный на муки,
Исходит слезами Туран, Чоудор-хан!

Взывает Фраги: “Где мой брат? Где земная
Опора моя? Где мой сокол?” Седая
Мутится моя голова, поникая.
Клубится кромешный туман, Чоудор-хан!

Еще надеюсь… Может быть, жизнь, так ускорившая свой бег, приведет меня однажды и на родину Махтумкули. Хотелось бы пройти по красному песку и черному бурьяну к развалинам старого Мерва. И вспомнить там эти стихи, туркменские и русские…

Откровенно говоря, я считаю работу над Махтумкули главным творением Тарковского, превосходящим решительно все остальное.
В однотомнике и в третьем томе трехтомника Тарковского свод избранного Махтумкули, сплотивший все эти “мухаммасы”, “мухаддасы” и “муребба”, стоит особняком и выглядит как золотой слиток и пылающий уголь. Пристроить, подверстать сюда еще что-нибудь невозможно. Такое бывает раз в жизни и, очевидно, не должно случаться чаще (статья печатается с сокращениями).

М.Синельников
Журнал Дружба народов. №6.1997

banner ad


Ваш отзыв